Методологический анализ в психологии

Автор: Василюк Ф.

Итак, имеются: с одной стороны, три общие психо­логии, три центральные категории (отношение, установ­ка, деятельность) 51. с другой — необходимость достижения теоретического единства. Конечно, рассуждая формаль­но, можно приступить к решению задачи, так сказать, с дизъюнкцией в руках: верна одна и только одна теория. Но вряд ли кто-либо возьмется оспаривать, что в каждой из этих теорий содержится несомненная психологичес­кая правда. Значит, задача достижения единства должна решаться путем синтеза этих концепций и их централь­ных категорий.

Однако само признание необходимости синтеза не предрешает того, будет ли одна из них взята за основу синтеза, а остальные включаться в нее как подчинен­ные, или все они будут использоваться на равных правах. Попытки пойти по первому пути 52 кажутся нам недоста­точно «экологичными». Поэтому основной тезис, который мы собираемся отстаивать, состоит в том, что тео­рии и категории установки, отношения и деятельности являются равноранговыми, неотъемлемыми и неза­менимыми «органами» потенциальной целостной диалектико-материалистической общепсихологической теории.

Сначала необходимо обосновать, почему именно и только теории установки, отношений и деятельности выбраны как синтезируемые объекты. Для этого в первую очередь нужно доказать, что каждая из них действитель­но является общей психологией.

Воспользуемся представлениями Л. С. Выготского (Вы­готский, 1982) об общей психологии. Схематично их мож­но изложить следующим образом. Общая психология есть развивающееся научное образование, отвечающее объек­тивной тенденции к единству научного знания. Тенден­ция к единству реализуется в двух взаимосвязанных тенденциях — к обобщению и к объяснению. Ядром об­щей психологии является центральная идея, которая вклю­чает в себя центральное (фундаментальное) понятие и главный объяснительный принцип. (Терминологически они могут выражаться одной категорией.) Можно выделить две основные фазы развития общей науки: в первой преобла­дает тенденция к обобщению, во второй — к объяснению.

На первой фазе развития общая дисциплина (точнее, пока лишь претендент на роль общей дисциплины) вы­деляет из всех предметов исследования психологии один как центральный, имеющий наибольшую познавательную ценность. Далее все остальные предметы последовательно подводятся под понятие центрального, так что к концу первой фазы оно приобретает еще и статус общего поня­тия, фиксируя то общее, что есть во всех предметах дан­ной сферы действительности. На протяжении всей первой фазы сохраняется непосредственный познавательный интерес к центральному предмету.

Во второй фазе развития общей науки центральный предмет постепенно заполняет собой всю онтологию и начинает пониматься как сущность по отношению дру­гим предметам, рассматриваемым теперь как явления этой сущности. Соответственно этому в гносеологичес­ком плане центральное, обобщающее понятие превра­щается в объяснительную категорию, или объяснительный принцип. При этом значительно утрачивается непосред­ственный познавательный интерес к нему и возбужда­ется интерес к другим, связанным с ним предметам и проблемам, которые начинают исследоваться и объяс­няться, исходя из этой категории. В результате происхо­дит перестройка всей прежней структуры науки вокруг нового категориального центра.

Соответствуют ли такому понятию общей психологии теории отношений, деятельности и установки? Для теорий деятельности и установки, которые сами объявляют себя «общепсихологическими» и которые не раз подвергались критике именно за попытку централизации психоло­гического знания вокруг одной категории (см. Обсуждение докладов по проблеме установки. 1955; Юдин, 1978), это соответствие настолько очевидно, что в пределах дан­ной работы мы считаем возможным опустить его подроб­ное доказательство. Наибольшие сомнения в этой связи может вызывать теория отношений, развивающаяся меньше в общетеоретическом плане, а больше в плане конкретных исследований. Поэтому ограничимся демонст­рацией соответствия понятию общей психологии лишь этой теории.

Ее претензии на роль общей психологи видны даже до специального методологического анализа, они проявля­ются уже чисто стилистически: в трудах В.Н. Мясищева психология отношений прямо со- и противопоставляется таким глобальным величинам, как «традиционная пси­хология», «интроспективная психология», «функциональная психология», «структурная психология» и т.д. (Мясищев, 1960, с. 82, 84, 209, 219).

На первых этапах развития теории понятие отноше­ния связывается со всеми другими важнейшими психологическими понятиями, тем утверждаясь как цен­тральное понятие (ибо только центр в отличие от пери­ферии непосредственно связан со всем). Далее оно начинает выступать как общее родовое понятие, под ко­торое подводится все — ощущение, потребность, стрем­ление, любовь, боязнь, интерес и т.д. (там же, с. 110, 213). Такое обобщение приводит к гносеологическому тре­бованию рассматривать все психическое сквозь призму понятия отношения. «Все виды психической деятельно­сти, — пишет В.Н. Мясищев, — в самом широком пони­мании можно рассматривать как известную форму отношения» (там же, с. 146).

По мере развития концепции категория отношения, последовательно «поглощая» все другие понятия, запол­няет собой всю онтологическую картину, превращаясь из центрального, но все же частного предмета психологи­ческих исследований в предмет психологии как науки:

«Психологию. можно определить как науку о человеке в его отношениях к действительности» (там же, с. 146). Вслед­ствие такого превращения отношение в онтологическом плане начинает выступать как единая сущность, обнару­живающая себя не непосредственно, а через все другие психологические явления. «Есть ли надобность говорить об отношениях, — спрашивает В.Н. Мясищев, — когда ре­ально существуют лишь действия?» Да, утверждает он, поскольку «то, что называется способностями, психичес­кими функциями, процессами, представляет собой объек­тивно различные способы реализации отношения человека к действительности» (там же, с. 153). Соответственно из­меняется и гносеологический статус понятия отношения. Оно превращается в объяснительный принцип психо­логического познания, становится «принципом объектив­ного исследования человека» (там же, с. 112). И, наконец, в методологической плоскости понятие отношения (прав­да, не одно, а вместе с понятием сознательной личнос­ти, которое, впрочем, само определяется через понятие отношения) объявляется основой, на которой должна строиться вся система науки, «общим принципом психо­логии» (там же, с. 18, 146).

Итак, мы видим, что психология отношений стремит­ся к централизации всего психологического знания вок­руг категории отношения, через которую определяются предмет всей психологии и объяснительный принцип психологического метода. Это свидетельствует, что пси­хология отношений осуществляет себя как общая психо­логия.

Доказать, что теории отношений, установки и деятель­ности есть общие психологии и, значит, могут участво­вать в синтезе, — это полдела. Необходимо еще объяснить, почему для синтеза выбраны только эти три концепции. Строго говоря, нужно было бы, отвечая на этот вопрос, проанализировать теоретические представления П. П. Блонского, М.Я. Басова, Б.Г. Ананьева и др. но рамки работы позволяют коснуться лишь концепции такого выдающе­гося теоретика, как С.Л. Рубинштейн, имя которого пря­мо ассоциируется с задачей построения общей психологии. Почему же и эта концепция не включается нами в синтез как равноправный элемент? Может быть, ее автору не удалось решить поставленную задачу? Нет, С.Л. Рубин­штейн создал общую психологию, но эта общая психо­логия совсем иного рода, чем анализируемые три теории. Лежащее на поверхности (хотя в то же время весьма существенное) отличие общей психологии, созданной С.Л. Ру­бинштейном, состоит в том, что она не сузила предмет психологии до одной категории. Эта психология по изна­чальному замыслу, стилю мышления автора и способу построения была синтетической. Теория С.Л. Рубинштей­на, если брать ее в целом, а не в частностях, не может быть поставлена в ряд с теориями А.Н. Леонтьева, В.Н. Мясищева и Д.Н. Узнадзе, но не потому, конечно, что она «слабее» или «сильнее» их, а потому, что она реша­ла совсем другую задачу, работала в другой плоскости. Забегая вперед, скажем, что исторический вклад С.Л. Рубинштейна в систему советской психологии состоит в создании на основе марксистской философии общей он­тологии психологической науки, «онтологии человечес­кого бытия» 53. которая лишь неявно подразумевалась в концепциях установки, отношений и деятельности, а явно была разработана именно в теории С.Л. Рубинштейна.

Синтез теорий может быть плодотворен только в том случае, если всем им присуще глубинное родство, общ­ность базовых методологических и онтологических пред­ставлений и в то же время у каждой из них есть своя категориальная специфика, отражающая различные аспекты реальности. Без этих условий синтезу грозит опас­ность искусственности, надуманности и пустого терми­нологического дублирования.

Чтобы определить, соответствуют ли теории отноше­ний, установки и деятельности этому методологическо­му требованию, нужно сопоставить их друг с другом. Однако лучшим способом такого методологического со­поставления будет не сравнение теорий попарно, а «из­мерение» их с помощью одной общей меры. Такую меру не приходится искусственно изобретать, она существует. Чтобы обнаружить ее, достаточно вспомнить, что каж­дая из разбираемых теорий создавалась и оформлялась в постоянном противопоставлении классической буржуаз­ной психологии 54. Эту последнюю, следовательно, можно признать такой общей мерой, общей точкой отсчета и подойти к сопоставлению теорий (и категорий) отноше­ния, установки и деятельности через анализ сходств и различий в их критике и преодолении классической бур­жуазной психологии.

Теория отношений В.Н. Мясищева

Начнем с концепции В.Н. Мясищева. Исходный пункт противопоставления теории отношений классической психологии состоит в принципиально различном пони­мании общих задач психологии как науки. Академизму классики В.Н. Мясищев противопоставил практическую направленность новой психологии: научно-психологичес­кий интерес к человеку должен определяться практичес­кими задачами «воспитательно-образовательной работы» с личностью, ее лечения и т.д. (Мясищев, 1960). Вполне понятно, что такой подход сразу же потребовал ради­кального преобразования общей онтологической карти­ны психологической науки. Традиционная психология изучала, по словам В.Н. Мясищева (1960, с. 82), «субъек­та в себе». Образ же человека, лежащий в основе психо­логии отношений, — это не рефлектирующий одиночка, а человек трудящийся, человек, живущий среди других людей.

В рамках общей картины действительности наука дол­жна выделить свой предмет, то есть ответить на вопрос «о чем она?» В противоположность традиционной пси­хологии, которая объявляла своим предметом психику, В.Н. Мясищев определял свою теорию как «учение о кон­кретной личности» (там же, с. 71).

Осуществить конкретное исследование всего предмета науки «целиком» невозможно, поэтому необходимо выде­лить в нем такую доступную непосредственному эмпири­ческому исследованию «часть», изучение которой вело бы к познанию всего предмета. Эта «часть» в плане метода пред­стает как «единица анализам, а в онтологическом плане — как центральный предмет исследований. Если общим пред­метом психологической науки перестает быть психика как самостоятельная сущность и им становится «конкретная личность», то центральным предметом психологических исследований и, соответственно, «единицей анализа» перестает быть «абстрактный психический процесс» (там же, с. 34) и становится отношение личности.

В концепции В.Н. Мясищева необходимо различать ши­рокий и узкий смысл понятия отношения. На первых ша­гах теоретического конструирования для В.Н. Мясищева было важно подчеркнуть понимание отношения именно как «единицы» личности, то есть подчеркнуть, что отно­шение — это в первую очередь чье-то отношение, хотя, разумеется, оно всегда остается отношением к чему-то. Это понятие отношения в широком смысле — как отно­шение личности к действительности вообще (там же, с. 110, 146). На следующем (логическом, а не хронологи­ческом) этапе формирования понятия отношения оно специфицируется под влиянием знаменитого тезиса Мар­кса о том, что «сущность человека не есть абстракт, при­сущий отдельному индивиду. В своей действительности она есть совокупность всех общественных отношений» (Маркс, т. 3, с. 3). Хотя на уровне методологической рефлексии В.Н. Мясищев нередко соблазнялся предельно широким, неспецифическим для психологии понятием отношения, включая в него все — «от обмена веществ до идейного общения» (Мясищев, 1960, с. 212), на уровне конкретно-научной проработки категории отношения ее доминантой становился смысл, заданный формулой Маркса. А имен­но: если задача состоит в психологическом изучении сущ­ности человека, исследование должно поставить во главу угла не всякое его отношение к действительности, а осо­бое, специфически человеческое «общественное отноше­ние», то есть отношение к другому человеку, к людям, к различным их группам и общностям. Эти отношения при­знаются теорией В.Н. Мясищева исходными и формообразующими для всех других отношений: «Общественные отношения формируют все иные его отношения с внеш­ней действительностью» (там же, с. 69). А раз так, то и в познавательной плоскости они должны быть признаны центральными; «. Изучение человека в его отношениях представляет изучение человека прежде всего (выделено нами. — Ф.В.) в его связях с людьми, то есть преодоление той "робинзонады", которую разоблачили основополож­ники марксизма», — так заканчивает В.Н. Мясищев (там же, с. 230) одну из своих программных статей.

Итак, академизму классической психологии В.Н. Мя­сищев противопоставил практическую направленность науки, исходному онтологическому представлению этой психологии о «субъекте в себе» — представление о реаль­ной социальной жизни человека, предмету старой психо­логии (психике) и «единице анализа этого предмета» (абстрактному психическому процессу) — новый пред­мет и новую «единицу» (конкретную личность и ее отно­шение к действительности). Причем главным смыслом, доминантой категории отношения и центральным пред­метом исследований следует считать отношение человека к человеку.

Теория установки Д.Н. Узнадзе

Д.Н. Узнадзе обнаружил в основании всей классичес­кой психологии одну «роковую предпосылку» — «посту­лат непосредственности». Общетеоретические построения Д.Н. Узнадзе вдохновлялись пафосом противопоставления развиваемого им подхода — классической психологии, опиравшейся на этот постулат. Поэтому для лучшего по­нимания теории установки стоит вглядеться в методоло­гический облик классической психологии. Это тем более важно, что автор другой психологической школы, которую нам предстоит анализировать в этой главе, А.Н. Леонтьев, также строил свою теорию в контексте напряженного методологического оппонирования той же «традицион­ной» психологии.

Если попытаться развить идею Д.Н. Узнадзе о «постула­те непосредственности» как едином корне традиционной психологии, можно выдвинуть историко-психологическую гипотезу о том, как собственно из этого корня вырастают все основные направления классического психологичес­кого мышления.

Выделим в «постулате непосредственности» две части — формально-логическую и содержательно-теоретическую. Формально-логический аспект «постулата непосредствен­ности» фиксирует тип детерминизма, преобладавший в классической парадигме, а именно представление о про­стой и однозначной причинно-следственной связи как универсальной схеме психологического события.

В содержательном своем аспекте постулат непосред­ственности можно истолковать как ту философему классической психологии, согласно которой мир «делит­ся на два» — на физические и психические явления.

Соединяя формальный и содержательный аспекты этого постулата, то есть полагая, а) что единицей психологичес­кого исследования выступает простое событие, состоящее из двух элементов — «причины» и «следствия», и б) что «причинным» элементом психологического события могут считаться и психические, и физические явления, равно как и «следствием» в составе психологического события могут быть все те же (иного в онтологии просто нет) физические или психические явления; соединяя, повторю, эти а) и б), получаем типологию вариантов «постулата непосредствен­ности».

Таблица 1

Типология вариантов «постулата непосредственности»

Эта типология логически выводит из постулата непосредственности общую картину всей психологии XIX — начала XX века. Отдельные ее направления резко противостояли друг другу, являлись абсолютными антиподами (например, интроспекционизм и бихевиоризм), а между тем на уровне «философского генотипа» были кровными братьями. Каж­дый из этих вариантов постулата непосредственности послу­жил методологическим «архетипом» для одного из базовых направлений классической психологии. Перечислим их.

Тип 1. Причина — психическое, следствие — психичес­кое. Первый тип репрезентирует основную проблематику интроспективной психологии, все ее системы, в основе которых лежит убеждение, что причины психических яв­лений следует «искать не где-нибудь за ними, а в них же самих, полагая, что психические явления обусловливают­ся психическими же причинами» (Узнадзе, 1966, с. 159).

Тип 2. Причина — физическое, следствие — психичес­кое. Второй тип задает основную схему классической пси­хофизики

Тип 3. Причина — психическое, следствие — физичес­кое. В третьем типе фиксируются классические представ­ления о психомоторике.

Тип 4. Причина — физическое, следствие — физическое. Четвертый тип выражает собой парадигму ортодоксального бихевиоризма и рефлексологии, этих «психологии без психики».

Всякое психическое явление непосредственно и одно­значно вызывается другим психическим явлением (тип 1) или явлением физическим (тип 3). Всякий двигательный акт непосредственно и однозначно определяется некоторым психическим явлением (например, желанием) (тип 2) или физическим явлением (внутренним — возбуждением не­рвных клеток или внешним — стимулом) (тип 4). Таковы четыре варианта «постулата непосредственности».

Во всех этих случаях игнорируется роль субъекта — и в этом главный, с точки зрения Д.Н. Узнадзе, порок тради­ционной психологии (Прангишвили, 1960). Ее объяснения психики и поведения строились так, будто «. поведение осуществляется помимо существенного соучастия субъекта» (Узнадзе, 1966, с. 328), а психические процессы являются самодостаточными и самодействующими сущностями. Вследствие этого классическая психология оказалась не­способной адекватно поставить и решить проблемы пси­хического отражения и целесообразной деятельности (Узнадзе, 1966).

Д.Н. Узнадзе противопоставил старой психологии но­вые онтологические представления, в рамках которых эти проблемы могли быть поставлены и решены. В текстах ос­нователя грузинской психологической школы может быть выявлена последовательная система процедур введения понятия установки, каждая из которых направлена про­тив того или иного варианта «постулата непосредствен­ности». Не излагая здесь всю эту систему, коснемся лишь важнейшей из этих процедур, которая осуществляется с помощью понятий «потребность» и «ситуация». Необхо­димым и действительным условием возникновения уста­новки, повторял Д.Н. Узнадзе, следует считать единство актуальной потребности субъекта и ситуации ее удовлет­ворения (Узнадзе, 1966, с. 157, 168). Попытаемся реконст­руировать из этого положения онтологию, лежащую в основе теории установки.

Субъектный полюс онтологии конкретизирован в дан­ном случае понятием «потребность». Но потребность — это всегда потребность в чем-то, она определена не через са­мое себя, а через объект. Следовательно, в понятии потреб­ности, хотя оно и является представителем субъектного полюса онтологии, уже имплицирована связь субъектно­го и объектного полюсов, вне которой это понятие бес­смысленно. Точно так же обстоит дело и с понятием ситуации. Хотя ситуация удовлетворения потребности — это нечто объективное, существующее независимо от произвола и воображения субъекта, но собственно ситуацией она не может стать вне отношения к живому существу, к субъекту. Ситуация — это не само по себе чисто внешнее объективное обстояние, взятое в себе, безотносительно к жизнен­ному состоянию субъекта, но и не это состояние, взятое само по себе вне отношения к объектам, ситуация — это единство обстояния и состояния. Стало быть, и понятию ситуации внутренне присуща связь субъектного и объек­тного полюсов.

Но если понятия потребности и ситуации сами лишены односторонности и каждое из них несет идею неразрывной связи субъекта и объекта, то ясно, что понятие установки, возникающей на основе единства потребности и ситуации, выражает эту связь не просто в усиленной степени, а явля­ется, по существу, таким понятием, которое указывает уже не на связь между субъектом и объектом, определенными будто бы до и вне этой связи, а на связь, объемлющую субъект и объект, которые только внутри нее и получают определение и выделяются как отдельные моменты. Отсюда следует, что онтологическая суть категории установки со­стоит не просто в обнаружении опосредующего звена меж­ду психическим и физическим мирами, а в создании представления о едином «жизненном мире», сущностно пред­шествующем своим моментам — субъекту, объекту и их вза­имодействию. Таково, на наш взгляд, наиболее абстрактное значение категории установки, конституирующее главную онтологическую идею психологической теории Узнадзе 55 .

Как же определяет эта психология свой предмет? В про­тивоположность традиционной психологии Д.Н. Узнадзе полагает, что к познанию психики можно подойти не пря­мо, а опосредованно — через изучение человеческой дея­тельности. Это и есть предмет психологии как науки.

«. Наша наука, — писал Д.Н. Узнадзе, — призвана поставить вопрос о психологическом анализе и изучении закономерностей человеческой деятельности» (Цит. по: Прангишвили, 1960, с. 128).

В силу того, что главный порок классической психо­логии Д.Н. Узнадзе видел, как уже говорилось, в том, что она отвлекалась от самого действующего индивида, от целостного субъекта, основным объектом изучения в рам­ках общего предмета психологии он избирает субъекта деятельности.

Что же является «единицей» анализа субъекта деятель­ности и соответственно центральным предметом конк­ретных исследований? «Установка, понимаемая как модификация целостного субъекта» (Узнадзе, 1966), отра­жающая в себе конкретное состояние «жизненного мира», возникшее в результате «встречи» потребности и ситуа­ции. Всякий психический и поведенческий акт должен быть объяснен, согласно теории установки, по преиму­ществу из субъекта, как реализация определенного его состояния или «модуса» — установки, но само это состо­яние понимается не как внутри самого субъекта и только из него вызревшее субъективное состояние, а как объек­тивное субъектное состояние, детерминированное един­ством потребности и предмета, ее удовлетворяющего (Узнадзе, 1966, с. 322).

Таким образом, онтология, которую Д.Н. Узнадзе про­тивопоставил онтологии классической психологии, мо­жет быть названа «онтологией жизненного мира» (см. Василюк, 1984). Предметом психологии становится чело­веческая деятельность, а основным объектом изучения в рамках этого предмета выступает субъект деятельности. Единица анализа субъекта деятельности и, соответствен­но, центральный предмет конкретных исследований — это определенная «модификация целостного субъекта», или установка.

Теория деятельности А.Н. Леонтьева

По мысли А.Н. Леонтьева, исходное онтологическое различение классической психологии есть различение явлений внутренних, психических, данных в непосредствен­ном переживании, и явлений внешних, материальных (Леонтьев, 1972, с. 337). Психология, начинающаяся с такого различения, «не может стать действительно содержатель­ной и реальной наукой» (там же, с. 338). Марксистская, материалистическая 56 психология, считает А.Н. Леонтьев, должна исходить из совершенно другой онтологии — вклю­чающей «действительного индивида», материальный мир и процесс жизни индивида, практически связывающий его с миром.

Формируя предмет психологической науки в пределах своей онтологии, классическая психология объявляла им либо саму психику, отождествляемую с сознанием и по­нимаемую как самостоятельная субстанция, либо — в бихевиоральных системах, считавших психику эпифеноме­ном, — «поведение», мыслившееся механистически. В про­тивоположность этому представлению психология, по определению А.Н. Леонтьева, есть наука «о порождении, функционировании и строении психического отражения реальности, которое опосредствует жизнь индивидов» (Ле­онтьев, 1975, с. 12). Иначе говоря, психика входит в пред­мет психологии, но не исчерпывает его, ибо она предстает как неотъемлемый элемент некой системы (жизни), не существующий вне ее. Следовательно, изучать психику не­возможно в отрыве от изучения процессов жизни, и пси­хология должна включать их в свой предмет. «Точка зрения психологии, — говорил А.Н. Леонтьев, — есть точка зре­ния жизни, и психология не смеет ее покидать» (Леонть­ев, 1983, с. 38). Но процессы жизни — это процессы деятельности. Значит, в соответствии с исходной онтологи­ей в предмет психологии должна быть включена триада «субъект—деятельность—предмет», где субъект предстает как «единица» «действительного индивида», деятельность — как «единица» процесса жизни, а предмет — как «единица» мира. Каким образом деятельность — центральное звено этой триады — входит в предмет психологии? Она входит «не особой своей "частью" или "элементом", а своей осо­бой функцией. Это функция полагания субъекта в пред­метной действительности и ее преобразования в форму субъективности» (Леонтьев, 1975, с. 92).

На уровне формирования «единиц» анализа абстра­гирование от этой реальности приводило в классичес­кой психологии к тому, что деятельность, которую она изучала (а «психология, — замечает А.Н. Леонтьев, — все­гда, конечно, изучала деятельность. » — там же, с. 89), выступала либо в форме фетишизированных, самодей­ствующих психических процессов, когда мышление мыс­лило, память запоминала и т.д. либо в форме «слепых» реакций, изнутри не просветленных отражением и извне не детерминированных предметами. Соответственно это­му субъект представал либо как «самосознание» — в интроспекционизме, либо как «реактивная машина» (Леонтьев, 1975, с. 23) — в бихевиоризме и рефлексологии. И, нако­нец, предмет выступал в старой психологии либо как «сти­мул» (Асмолов, 1983), либо вообще изгонялся за пределы психологии, считаясь вещью «протяженной», материаль­ной и потому не имеющей прямого отношения к изуче­нию «непосредственного опыта». («Если я хочу познать ощущение сладости, зачем мне изучать сахар?» — вос­клицал психолог-интроспекционист.)

Последняя из этих проблем, не нашедшая своего реше­ния в классической психологии, — проблема предметнос­ти стала в концепции А.Н. Леонтьева решающей (Асмолов, 1983; Давыдов, 1983) при выработке представлений об «отдельной» деятельности как психологической «единице» анализа и центральном предмете конкретных исследова­ний. А.Н. Леонтьев совершил чудовищный с точки зрения классической психологии акт: он ввел в психологию ре­альную вещь, которая получила психологическое граж­данство, представ как предмет деятельности субъекта, более того, обретая порой достоинство главной детерми­нанты «отдельной» деятельности, ее мотива.

Итак, противопоставляясь классической буржуазной психологии, концепция А.Н. Леонтьева в качестве исход­ной онтологии использовала схему «жизнь-индивида-в мире», своим предметом она объявила предметную деятель­ность субъекта, порождающую психическое отражение и опосредствуемую им, в качестве «единицы» анализа и центрального предмета исследований она сформировала представление о структуре «отдельной» деятельности (дея­тельность—действие—операция; мотив—цель—условия).

Даже такого поневоле краткого и упрощенного анализа перехода от классической психологии к трем ведущим на­правлениям советской психологии достаточно, чтобы выб­рать «масштаб» и структуру сопоставления теорий и категорий деятельности, установки и отношения.

Эти теории делали одно общее дело перестройки пси­хологии на марксистской 57 основе. Каждой из них руководило убеждение, что психология и психолог должны вклю­читься в реальную жизнь общества, в практику произ­водственную, воспитательную, медицинскую и т.д. Такое понимание задач заставило эти психологии повернуться лицом к жизни и рассматривать психику не как над и вне жизни существующую субстанцию, а как реальный мо­мент самой жизни. Старая психология стремилась познать жизнь души, новая — одушевленную жизнь.

На уровне полагания исходной онтологии три разби­раемые концепции при всех терминологических различи­ях, которые мы здесь не учитываем, едины в убеждении, что психология человека должна исходить из действитель­ных предпосылок, «от которых можно отвлечься только в воображении. Это действительные индивиды, их деятель­ность и материальные условия их жизни» (Маркс. Т. 3, с. 18). Преодолевая классическую онтологию «изолированного индивида», все концепции противопоставили ей марксист­ское учение о деятельностной и социальной сущности че­ловека. Однако в рамках конкретно-научных разработок это преодоление в теории В.Н. Мясищева шло преимуществен­но по линии критики «робинзонады», то есть изолирован­ности индивида от мира людей, а в теориях А.Н. Леонтьева и Д.Н. Узнадзе — преимущественно по линии критики изо­лированности индивида от предметного мира 58 .

Далее, на уровне формирования предмета психоло­гической науки и В.Н. Мясищев, и Д.Н. Узнадзе, и А.Н. Леонтьев критиковали старую психологию за то, что она рассматривала психику в отрыве от системы «чело­век—жизнь—мир». Но и в этом пункте была различная ак­центировка: В.Н. Мясищев и Д.Н. Узнадзе фокусировали свое внимание на том, что психика рассматривалась клас­сической психологией в отрыве от своего «носителя» — личности, «целостного субъекта», от живущего человека, а А.Н. Леонтьев преимущественно направлял свои усилия на преодоление абстракции психики от человеческой жизни, которая ее порождает, и от мира, который она отражает. Теории отношений и установки пронизаны па­фосом возвращения (введения) человека в психологию, теория деятельности — пафосом возвращения (введения) жизни в психологию.

Поэтому основным объектом изучения в психологи­ческой системе В.Н. Мясищева стала личность, в психо­логической системе Д.Н. Узнадзе — субъект деятельности, а в психологической системе А.Н. Леонтьева — деятель­ность субъекта.

На уровне выбора «единиц» анализа эти различия ос­новного объекта изучения выразились в том, что В.Н. Мя­сищев и Д.Н. Узнадзе выделили структурные «единицы» (отношение как единица структуры личности, установка как единица структуры целостного субъекта 59 ), а А.Н. Леон­тьев — «процессуальные» («отдельная» деятельность, дей­ствие, операция как единицы процесса деятельности). Другими словами, понятия установки и отношения фикси­ровали нечто потенциальное («динамическое»), что может реализовываться в процессах жизнедеятельности, а поня­тие деятельности — нечто актуальное, сам процесс такой реализации.

Эти сходства и различия между теориями и категория­ми деятельности, установки и отношения позволяют построить следующую категориальную типологию психо­логических единиц человеческой жизни.

Таблица 2

Типология психологических «единиц» человеческой жизни