Возрасты жизни

Арьес Ф. Ребенок и семейная жизнь при Старом порядке.

Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 1999, с. 26-43.

Человека XVI или XVII века очень бы удивили столь естественные для нас требования графы «гражданское состояние». Наши дети, едва начав говорить, узнают от нас свое имя, имя родителей и свой возраст. Как гордятся взрослые, когда их маленький Поль на вопрос о его возрасте тут же отвечает, что ему два с половиной года. И мы действительно считаем важным, чтобы малыш Поль не ошибся (что с ним станет, если он не будет знать, сколько ему лет!). В глубине африканских джунглей понятие возраста все еще достаточно смутно, оно не столь важно, чтобы постоянно о нем помнить. Но как в условиях нашей технической цивилизации можно забыть точную дату своего рождения, если мы должны вписывать ее в регистрационную карточку гостиницы, прибывая в другой город, если при любом запросе, при любой административной процедуре, при заполнении любой анкеты,— и лишь Богу известно, насколько увеличивается их количество изо дня в день,— постоянно необходимо ее помнить. Маленький Поль назовет свой возраст в школе и станет Полем Н. учеником такого-то класса, и когда его впервые примут на работу, он получит вместе с карточкой социального страхования регистрационный номер, который сможет заменить его собственное имя. Прежде всего он станет номером таким-то, такого-то пола, родившимся в таком-то месяце такого-то года, а потом уже Полем Н. Придет день, и каждому гражданину будет присвоен свой идентификационный номер — такова цель паспортных служб. Теперь о нас как о гражданском лице больше говорит время нашего рождения, чем наша фамилия. Она может даже если не исчезнуть, то использоваться лишь в частной жизни, в то время как идентификационный номер, включающий дату рождения, заменит ее при официальных контактах. В Средние века полагали, что имя — это слишком неопределенное обозначение, а потому дополняли его фамилией,

происходящей зачастую от названия местности. Теперь же следует делать еще одно уточнение, выраженное в цифрах,— возраст. Но имя принадлежит к миру воображения, фамилия — к миру традиции. Возраст, понятие количественное, поддающееся счету с точностью до нескольких часов, пришло из другого мира — мира строгих цифр. Сегодня наши ориентиры в области гражданского состояния относятся к разным мирам.

В то же время мы составляем в большом количестве документы, ко многому нас обязывающие, форма которых не требует указывать дату рождения. Это разнообразные доверенности, чеки, договоры и завещания. Однако все они были придуманы достаточно давно — еще до вхождения в норму строгих требований современного паспортного режима. Требование записи в приходские книги точной даты рождения было введено для кюре Франциском I. Но чтобы это правило, уже предписанное властью соборов, стало выполняться, было необходимо примирить с ним нравы, долгое время бывшие враждебными строгости абстрактных цифр. Считается, что лишь с XVIII века священники заполняют приходские книги с той точностью и пунктуальностью, которые требуются в современном государстве от служащих, регистрирующих гражданское состояние. Важность для личности понятия о собственном возрасте постоянно входила в наш быт по мере того, как религиозные и светские реформаторы все с большей настойчивостью вводили его в документы, начиная с наиболее образованных слоев населения, то есть в XVI веке, с тех, кто проходил через коллеж. В мемуарах XVI—XVII веков, к которым я обращался, чтобы восстановить несколько примеров из школьной жизни, нередко в начале каждого фрагмента стоит возраст или дата и место рождения автора. Случается даже, что возраст становится объектом особого внимания. Его пишут на портретах как дополнительное свидетельство точности, индивидуальности и подлинности. На многочисленных портретах XVI века встречаются надписи такого рода: Аеtatis suае 29 — на его 29 году и дата написания картины — АNDNI 1551 [Год от рождества Христова 1551](портрет Яна Фернагута кисти Поурбуса, Брюгге). На изображениях выдающихся личностей, на дворцовых портретах, ссылки на возраст и время в основном отсутствуют; но они есть на самом полотне или на раме семейных портретов, связанных с фамильной историей. Возможно, среди самых ранних — восхитительный портрет Маргариты ван Эйк. Вверху — со(n)iux m(eu)s Joh(ann)es me c(omplevit an(n)o 1439, 17 Junii (с какой точностью отмечено: мой муж написал меня 17 июня 1439 года); внизу — "в возрасте 33 лет". В XVI веке такие портреты часто пишут парами — на одном жена, на другом муж. На том и другом стоит одно и то же число, повторенное перед датой рождения каждого

супруга. Так, на обоих полотнах Поурбуса, изображающих Яна Фернагута и его супругу Адриану де Бюк, присутствует одна и та же надпись: Аnnо domini 1551, далее на портрете мужчины следует — Аеtatis suае 29, а на портрете женщины — 19. Бывает, что женский и мужской портреты помещаются на одном полотне, как в случае с портретом супругов Ван Гиндертален, приписываемом Поурбусу. Супруги изображены с двумя малолетними детьми. Муж держит одну руку на бедре, а другой опирается на плечо жены. Двое детей играют у их ног. Дата — 1559 год, со стороны мужа — его герб с надписью аеtas an. 27, а со стороны жены — герб ее семьи и надпись: Aetatis, mec. 20. Эти своего рода данные о гражданском состоянии иногда приобретают настоящий мемориальный размах, как на картине Мартина де Воса, датированной 1572 годом, на которой изображен Антуан Ансельм, антверпенский эшевен с женой и двумя детьми. Супруги сидят каждый со своей стороны стола, один держит сына, другой дочь. Между их головами простирается прекрасный, тщательно расписанный картуш со следующей надписью: " Согласие Антония Ансельма и Иоганны Хофтманс в счастье: увековечено, Мартин де Вос художник, принесено в дар, рожден же он года 1536 дня 9 февр. жена года 1555 дня 16 дек. дети же Эгидий года 1575 21 августа Иоганна года 1566 26 сентября ". Мотив этого монументального текста, видимо, связан с чувством семьи и его развитием в этот период.

Семейные портреты с датами являются такими же документами истории семьи, какими три-четыре века спустя станут альбомы фотографий. Тем же духом пронизаны и учетные книги, где кроме счетов отмечались домашние события — рождения и смерти. Забота о точности хронологии постепенно сливается с чувством семьи. Речь идет не столько о личных данных отдельного человека, сколько о данных членов семейства. У людей возникает потребность писать историю семейной жизни, датируя ее. Это любопытное стремление ставить дату проявляется не только на портретах, но и на предметах быта и мебели. В XVII веке привычка гравировать или писать дату на кроватях, кофрах, сундуках, ложках, шкафах и праздничных бокалах становится повсеместной. Обычно она соответствует какому-нибудь волнующему моменту в жизни семьи, в основном дню свадьбы. В некоторых областях: Эльзасе, Швейцарии, Австрии, Центральной Европе — мебель XVII—XIX века, в частности мебель с росписью, снабжена датой, а также именами двух владельцев. В музее Туна я обнаружил среди прочих и такую надпись на сундуке: Ханс Бишоф — 1709 — Элизабет Мислер. Иногда даритель или мастер ограничивается инициалами, расположенными с обеих сторон даты свадьбы. Обычай этот будет очень распространен во Франции и исчезнет лишь в конце XIX века. Вот, например, какую надпись обнаружил служащий Музея народных промыслов Верхней Луары: 1873 LT JV. Обозначение возраста или какой-либо иной даты на портрете или предмете быта соответствует одному и тому же ощущению, побуждающему пополнять содержанием семейную историю.

Пристрастие к хронологическим надписям, просуществовавшее до середины XIX века у людей среднего состояния, довольно быстро исчезло в городской среде и при королевском дворе, где к нему, по-видимому, отнеслись как к проявлению наивности и провинциальности. Начиная с середины XVII века надписи на картинах постепенно становятся все более редкими (они еще встречаются, но по большей части у провинциальных художников или художников, имитирующих провинциальный стиль). На прекрасной мебели тех лет обычно стоит подпись, если же на ней есть и дата, то она почти незаметна.

Несмотря на то .что в XVI веке в семейной эпиграфии возрасту придается все большее значение, в повседневной практике еще встречаются любопытные случаи пережитков прошлых времен, когда редкий человек мог легко вспомнить и точно назвать свой возраст. Выше я отмечал, что наш маленький Поль знает свой возраст, едва начав говорить. Санчо Панса не может назвать точного возраста своей дочери, и тем не менее он ее очень любит: «Ей около пятнадцати, может, года на два старше или младше, во всяком случае она большая, ростом с копье, свежа, как апрельское утро» *. Санчо — человек из народа. В XVI веке даже среди прошедших школу, где современная привычка к точности уже наблюдалась и дети, безусловно, знали собственный возраст, любопытное представление о приличиях требует не называть его однозначно и прибегать к оговоркам. Когда Томас Платтер из Вале, гуманист и педагог, рассказывает о своей жизни, он, конечно, указывает время и место своего рождения, однако ему кажется необходимым сопроводить это осторожным комментарием: «Прежде всего, я ни в чем так мало не уверен, как в дате своего рождения. Когда мне пришла в голову мысль справиться о дне, когда я родился, мне ответили, что я появился на свет в год 1499 на сыропуст **. как раз, когда звонили к мессе». Удивительная смесь неуверенности и точности. На самом деле не стоит воспринимать буквально эту странную оговорку — речь здесь идет о принятых тогда канонах поведения, последних отголосках времен, когда не знали точных дат. Поражает, что внешнее незнание превратилось в правило хорошего тона: именно так следовало отвечать собеседнику на вопрос о возрасте. В диалогах Кордье два школяра на перемене спрашивают друг друга: «Сколько вам лет? — Тринадцать, как я слыхал от моей матери». Даже когда навыки личной хронологии распространяются повсеместно, они не становятся положительным знанием и не рассеивают предшествовавший мрак вокруг возраста, еще какое-то время существующий в хороших манерах.

* Сервантес М. Дои Кихот, часть II. гл. XIII.

** Сыропуст — последний д ень Масляной недели.

Тема возрастов жизни, возрастных периодов занимает большое место в псевдонаучных трактатах Средневековья. Используемая их авторами терминология может показаться чисто вербальной: детство и отрочество, юность и молодость, старость и дряхлость — каждое слово обозначает отдельный период жизни. Мы заимствовали некоторые из них для обозначения довольно абстрактных понятий (юность, старость), но эти значения не присутствовали в них изначально. На самом деле в те времена речь шла о научных терминах, ставших впоследствии общеупотребительными. «Возраст», «человеческий возраст», «возраст жизни» относились в сознании наших предков к понятиям положительным, настолько общеизвестным, повторяемым и употребляемым, что они перешли в конце концов из области науки в повседневность. Сейчас невозможно представить себе важность возраста как понятия в представлениях о мире. Возрастной период был научной категорией того же порядка, что вес и скорость для наших современников: это понятие принадлежало к системе описания и объяснения физических явлений, идущей от ионийской философской школы VI века до н. э. которую средневековые компиляторы обнаружили в позднеримских текстах и которая вдохновляла еще первые печатные книги, популяризирующие науку в XVI веке. Нашей целью не является ее точная формулировка и определение ее места в истории науки, нам важно только понять, до какой степени наука о возрасте становится общедоступной, как ее концепты проникают в повседневную интеллектуальную практику и что она представляет собой в обыденной жизни. Лучше понять существо проблемы нам поможет издание «Большого собрания всякого рода вещей». Речь идет о латинской компиляции XIII века, которая сама использовала тексты позднеримских авторов. Ее сочли необходимым перевести на французский язык, и она широко распространилась благодаря книгопечатанию: этот антично-средневековый трактат был, следовательно, объектом популяризации еще в середине XVI века. «Большое собрание всякого рода вещей» — это энциклопедия примитивных знаний, священных и мирских, своего рода Большой Лярусс, правда, не рассматривающий понятия аналитически, а, скорее, дающий представление о сущностном единстве природы и Бога. Сведенные в единое целое физика, метафизика, естественная история, физиология и анатомия человека, медицина и гигиена, астрономия и теология. Двадцать томов о Боге, ангелах, первоэлементах, человеке, человеческом теле, болезнях, небе,

Существует очень много средневековых текстов на эту тему. «Большое собрание всякого рода вещей» говорит о возрастах в VI томе. Здесь они соответствуют планетам, их 7: «Первый возраст — детство (еnfanсе), которое сажает зубы, и начинается этот возраст с рождением ребенка и продолжается до семи лет, и в этом возрасте всякое существо называется дитя, что то же самое, что и не говорящее,— потому что в этом возрасте оно не умеет говорить, ни составлять в совершенстве фразы, так как зубы его еще не окрепли и не заняли своих мест, как говорят Исидор и Константин. За детством следует второй возраст, называемый риеппа, и называют его так, потому что человек в этом возрасте подобен глазному зрачку, как говорит Исидор, и продолжается этот возраст до четырнадцати лет».

«Потом наступает очередь третьего возраста, его называют отрочеством, которое длится, по Константину в его поучении, до 21 года, а согласно Исидору, оно длится до 28 лет, доходя до 30 и 35 лет. Возраст этот называют так из-за того, что человек становится способным родить себе подобного, говорит Исидор. В этом возрасте члены гибки и могут еще расти, получая силу и мощь от природного тепла. И вследствие этого человек в этом возрасте достигает размеров и силы, данных ему природой». (Между тем рост прекращается не только до 30 или 35 лет, но и до 28. Прекращение роста, несомненно, происходило еще раньше в эпоху, когда раннее приобщение к физическому труду отвлекало ресурсы организма.)

«После наступает молодость — она находится в середине меж всеми возрастами, и человек в этот период достигает своей самой большой силы. Молодость продолжается до 45 лет, по Исидору, или до 50, если отталкиваться от других авторов. Возраст этот зовут молодостью из-за силы, которая есть в нем, чтобы помочь себе и другим, говорит Аристотель. Потом, как учит Исидор, наступает зрелость — возраст, расположенный между молодостью и старостью. Исидор называет его тяжестью, потому что человек в этом возрасте очень тяжел в поступках и манерах; в этом возрасте человек еще не старый, но уже прошел молодость, как говорит Исидор. После этого возра-

ста приходит старость — одни утверждают, что она длится до 70 лет, другие — что она не кончается до самой смерти. Согласно Исидору, старость называется так, потому что старики превращаются в младенцев — они не понимают здравого смысла и на старости лишаются разума. Последняя стадия старости по латыни называется <. >. а по-французски не имеет другого названия, только старость. Старик весь полон кашлем, харканьем и нечистотами (мы еще далеки от благородного старца Греза и от романтизма). до тех пор, пока не возвращается в пыль и прах, из которых был сделан».

Сегодня подобные рассуждения нам могут показаться просто словесным мусором — они имели смысл для своего читателя, близкий к смыслу астрологии: они говорят об отношениях, связывающих судьбу человека с судьбами планет. Подобное же универсальное соотношение вдохновило еще одну периодизацию, связанную с двенадцатью знаками зодиака, таким образом возрасты жизни прямо соотносятся с одной из самых популярных тем Средневековья, особенно готического,— календарными картинками. Одно из стихотворений XIV века, многократно воспроизводимое в XV и в XVI веках, так развивает тему возрастного календаря:

Шесть первых лет человеческой жизни

Подобны январю,

Когда все слабо и бессильно,

Как и ребенок до шести годов.

В следующие шесть лет сил становится больше.

Назовем это февралем,

За которым наконец наступит весна.

Если на них посмотреть одновременно,

Можно увидеть прошлое и будущее.

Так и ребенок, не достигший

Шестилетнего возраста,

Мало чего стоит,

Потому что мало что умеет и знает.

Так пусть же его хорошо кормят,